Глава 68
Двадцать восьмого апреля, перед первомайским праздником, нам предоставили пятидневный отпуск.
Все разъехались по домам. Многие от Катайска живут на небольшом расстоянии. А мне до своей родной деревни шагать на своих двоих восемьдесят километров. Что делать? Пришел в магазин, подаю продавцу хлебную карточку и прошу отпустить на три талона печеного хлеба. Посмотрел продавец на мое худое бескровное лицо и сжалился: отвесил килограмм. Вечером перед сном съел примерно граммов четыреста, а остаток оставил на завтра, на дорогу.
Из Катайска вышел, когда на востоке заря заиграла. На плечах моих солдатский пиджак – ватник (в то время большинство мужчин ходили в шинелях и ватниках), за плечами рюкзак, а в рюкзаке 400-500 граммов хлеба. Иду час, топаю второй. Вижу, тракторы - колёсники подборонку почвы ведут, коровы да быки брички да телеги с мешками тянут. Прошел два населённых пункта, километров 20 или 30, и силёнок в ногах не стало. Присел, заправил желудок ломтиком хлеба и снова двинулся вперёд, ещё 5-6 километров прошагал, и снова мой желудок затосковал, плечи и ноги мелко задрожали. Словом, пока заправлялся хлебушком, шел. До заката солнца прошел половину пути.
Осталось сорок пять километров. Ночевал в стогу сена. Утром проснулся и снова в путь. Попутных машин и подвод нет. Съел остальные крохи и дальше. С большим трудом дотянулся до деревни Абазык. Иду улицей и вижу: дом стоит под железной кровлей, по углам водосточные трубы, перед окнами палисадник с двумя высокими тополями. Зайду, думаю, и попрошу что-нибудь перекусить. Перешагнул порог (двери были открыты) сказал “Здравствуйте”, но ответа не последовало. Хотел выйти, но голова закружилась, затуманилась, и я как подкошенный свалился на лавку-голодный обморок. Минуты через две-три пришел в чувство. Встряхнулся, вышел в сени и взялся за скобу, но дверь оказалась закрытой. Видимо, хозяева не заходя в дом, закрыли дверь, навесили замок и ушли. Куда ушли? Жутко мне стало: могут за вора принять. Смотрю, девочка мимо окон бежит, сумкой размахивает. Я ей знаки подаю: дескать, закрыли меня, хозяевам об этом надо оказать. Девочка поняла и побежала на огород. Пришел хозяин, переступил, опираясь на посошок, через порог и посмотрел, вскинув брови, с удивлением:
- Как вы, - спрашивает, - з...здесь очутились?
Я приподнялся с лавки и стал спокойным голосом объяснять:
- Так, мол, и так, зашел, а вы...
Выслушал хозяин, подошел в к столу, посмотрел на часы, присел на табуретку и стал сворачивать цигарку. Закурил и стал вопросы задавать: кто такой, откуда, не фронтовик ли? ... Хозяин вопросы задает, а я, как положено, отвечаю. Наконец (голод не тетка) набрал смелости и попросил того, чего желудок требует. Хозяин взял ухват, достал из печи небольшой чугунок и поковылял с ним к столу: чем богат, тем и рад. Сам вот недавно с фронта, знаю почем фунт лиха... Прошу к столу. Съел я две картофелины, выпил стакан сырого молока, прослушал фронтовой рассказ хозяина, поблагодарил за добрый приём и вышел за дверь.
Путь лежал на деревню Ушаково. Дошел до неё, а ноги опять стали подкашиваться. Подхожу ко крыльцу одной ветхой избёнки, а навстречу выбегает полногрудая молодая женщина, без платка. Бросилась на мою грудь, обвила шею руками и стала целовать в щеки, лоб и губы:
- Митенька, дорогой ты мой! Вернулся. Вот и дождалась...
Я опешил, растерялся, не знаю, что сказать. Но выручили вездесущие ребятишки. Прибежали, окружили и кричат:
- Тётя Галина, это же не дядя Митя. Это чужой!..
Женщина отшатнулась, утерла передником глаза и застыла - остолбенела:
- Простите!.. Обозналась. Ой, надо же так...Но... Но, ей-богу, вы так похожи на моего Митеньку...Только худ вы больно... Зайдите, я вас квасом угощу.
Я зашел, выпил кружку квасу, поговорил с хозяйкой и снова в путь.
Вот и деревушка Рижанка, а от неё до родной моей деревни четыре километра. Дошел бы к вечеру, но встретился со знакомой старушкой. Та на радостях вскипятила самовар и наложила на стол горку сурагатных лепёшек. Покушал, простился с бабусей и пошел в сторону родной деревни. Иду узкой боровой тропинкой и чувствую: ноги в коленях стягивает, как шнуром. Оказывается, лепёшки были с примесью семян жабрея. А семена жабрея имеют коварное свойство: когда человек разогреется, они стягивают ему ноги и не позволяют двигаться дальше. Так и со мной поступили. Всю ночь провёл в лесу. Лежал под кроной высокой сосны и размышлял: “Пленному немцу ежедневно выдаём 800-900 граммов добротного хлеба, а половина наших российских людей питаются сурагатом, крапивой, лебедой да камышовыми шильцами. Голод, холод, горе и нужду переносим. Рады всё отдать, но оптимизм, веру в победу, свою родную Россию - никому, никогда! Наш советский гуманизм - это тоже часть нашей победы”.
...Пришел домой в полдень, а дома такое творится, что страшно пояснять: мать сидит за столом и рыдает с причетами. Дядя сахар Семёнович со своей женой крутятся около неё, хлопочут, вода в кружке подают, успокаивают.
Я спрашиваю:
- Что случилось?
- Отца в живых нет, - тяжело вздохнул дядя, - похоронка пришла.
Я сел. Горло перехватило. Хочется заплакать, а слёз нет.
Вперед |
Назад |